Legalized Murder/Узаконненое убийство

Legalized Murder/Узаконненое убийство

Alyona Savchuk/Алена Савчук
UA
18.10.2016

Translated from Russian. Original text below.
Перевод с русского. Оригинал ниже.

Legalized murder

Death penalty in Belarus is executed by shooting. The condemned cell is situated in the very center of Minsk, in the Pre-trial detention center #1, or “Valadarka”, as the locals call it. Every day thousands of Belarusians walk and drive by this building on their way to work. Meanwhile somewhere in the prison basement at least 4 people await execution.

It is not known exactly how many convicts have been shot in Belarus. Information about the death penalties in the country is classified. Human rights activists can only learn whether the capital punishment has been carried out from the prisoners’ next of kin, because only they are given a death certificate. It is not legally established how long a person may await trial. “Usually it’s three months to one year,” Andrey Paluda, coordinator of the campaign “Human Rights Activists Against the Death Penalty” says. Then he gives us an approximate number: “a little more than 400 people” have been shot since the country gained independence.


Andrey Paluda

This year Belarusian courts have already sentenced three people to death, a few more trials can end in capital punishment. Human rights activists try to follow these trials, but they are for the most part held in secret.

After the Supreme Court there’s only God (and Lukashenka)

After the sentence was imposed by the court of original jurisdiction the convicts have a right to appeal to the Supreme Court. If it upholds the verdict, the prisoner has only one remote chance for salvation – the president’s pardon. But it’s a long shot, because out of 400 people sentenced to death we only know of one, who was reprieved by Lukashenka.

In 1998 the Human Rights Centre “Viasna” received letters from the condemned cell in “Valadarka” through the “prison post”. One of those letters was from Siarhei Pratsirayeu. It contained his poems and a detailed account of the circumstances of the case on 8 pages. Pratsirayeu claimed that the case had been fabricated.

“People continue to be shot in order to show the public that a fight against crime is underway. And what will happen when “extras” like me are shot? Then they will shoot ordinary people, because the machine of lawlessness is gaining momentum, and soon there will be no difference who to shoot, like in 1937.” he wrote.

A year later “Viasna” received another letter from Siarhei Pratsirayeu, this time from a prison in the town Hlybokaje. Although there’s no official confirmation, it is believed that he is the only death convict who’s been pardoned by Lukashenko.


Aliaksandr Lukashenka (Image – EPA)

But to pardon doesn’t mean to set free. A pardon is a life sentence. Theoretically the person sentenced to life imprisonment can be released. To do that he has to serve 20 years, after that the special committee will decide whether the remaining part of his prison sentence can be substituted for a 5-year term. The prisoner’s age, health and behavior are taken into consideration. But since the first life imprisonment sentence in Belarus was imposed in 1997, there hasn’t yet been a precedent.

“As for Lukashenka’s own attitude toward the capital punishment, he makes no secret of it: he’s pro death penalty and he’s talked about it openly in serious statements,” Andrey Paluda remarks.

In May 2012 answering a question about the possibility of introducing a moratorium on the death penalty at the parliament President of Belarus declared, “I will never do this myself. I won’t because I’m a servant to my people, I know the people’s sentiments.” He also added, “In other countries where the moratorium has been imposed they say they got into this mess and have no way out now. It’s the same with everybody I’ve spoken with. So do we really need this?”

The mother of Uladzislau Kavaliou, who was shot after being found guilty of the Minsk metro bombing, thinks that Aliaksandr Lukashenka’s opinion was critical for deciding her son’s fate. Even before the trial began, the day after the suspects were arrested, he announced the verdict. Human rights activists said that both the lawyers and the public raised concerns about the case evidence and the process of proving their guilt, but that didn’t stop the court from sentencing them to death.

The mother of Aliaksandr Hrunou executed for aggravated murder of a girl also points out the significance of the President’s decision. The Supreme Court found mitigating circumstances, reversed the death sentence and sent the case back to the Gomel Oblast Court for reconsideration. “It happened for the first time since we launched our campaign and hope lingered till the end,” Andrey Paluda remembers.

But soon after that at the meeting with the Attorney General Aliaksandr Lukashenka said that he can’t understand how the earth holds a person like Hrunou. The Gomel court sentenced him to death for the second time.

Punishment for the next of kin

Apart from the firing squad, only a prosecutor and a doctor are present at the execution. The date and time the sentence will be carried out are held secret. The family learns about the person’s death from the death certificate, the field that indicates the cause of death is left blank.

The prisoner’s body and personal effects are not given out; the burial site is not made known. Several years ago human rights activists tried to assert the family’s right to receive the convict’s personal effects. The state began to send them prison uniforms.

Aliaksandr Hrunou’s mother received by mail her son’s prison uniform in which he was awaiting execution in the condemned cell. Shoes, a hat and a blue-gray jacket. The jacket has a white painted inscription ‘IMN’ that stands for ‘exceptional measure of punishment’ in Russian. The parcel labeled ‘to be called for’ was delivered before the notice of her son’s execution.

 


Aliaksandr Hrunou in court (Image: belapan.com)

The woman began to fight for the right to receive her son’s body or learn his burial site. At first she appealed to the Gomel Oblast Court, after she was rejected she appealed to the Constitutional Court, then to the President, parliament and the government. Her appeal was rejected everywhere. Chairperson of the Permanent Commission for Legislation Lyudmila Mikhalkova explained that the prohibition against releasing the bodies to the families ‘pursues the goal of ensuring public peace and safety, maintenance of public order, health and morality, protection of other people’s rights and freedoms.”

At the same time the UN Human Rights Committee after hearing a case against Belarus in regard to the death penalty resolved that the refusal to tell the relatives the date of the shooting and the place of burial and to release the body is the ‘intimidation and punishment by means of keeping them in the state of uncertainty and anguish’ that are equal to ‘inhuman treatment’.

Andrey Paluda explains the authorities’ opinion on the matter as Soviet baggage. “It is unlikely someone was deliberately trying to make the process more or less humane. It must be NKVD’s legacy. Back then people were shot and buried in the common grave, such as Kurapaty on the outskirts of Minsk. The information was classified so that there wouldn’t be any statistics. And the families waited for their loved ones for years hoping they would come back, because they were sentenced to 15 years without the right of correspondence.”

He emphasizes that he is against softening the procedure – he’s campaigning for the abolition of the capital punishment, “Death penalty cannot be humane.”

Use people as a cover

In regard to the abolition of the capital punishment Belarusian authorities often refer to the results of the referendum held 20 years ago. In 1996 80,44% of Belarusians voted against the death penalty, 17,93% voted for the capital punishment.

“But no one says that, first of all, a new generation has grown up since then, while the old generation died. Secondly those were different times, different living conditions. And the Criminal code only allowed the maximum sentence of 15 years,” Andrey Paluda remarks.

He stresses that the referendum was recommendatory in nature, “The state doesn’t consult us on many other matters. We had three currency devaluations – has anyone asked us about them? They passed a decree on ‘social parasites’ – has anyone asked us about that? And now they feel the need to consult. It doesn’t look good.”

The human rights activist notes that today there’s a tendency: people who approve of the capital punishment unconditionally are a minority, though if we include those who agree that the death penalty should be imposed but only in the cases when ‘one’s guilt is proved beyond the shadow of a doubt’, we’ll get a larger number of supporters.


Podpis

Chairman of the Belarusian Helsinki Committee Aleh Hulak, while commenting on the results of the research held in 2013, pointed out that people who oppose the death penalty are the ones who are more socialized, who find bribes, fare-dodging, receiving of stolen goods and perverse subsidies unacceptable.

Andrey Paluda also remembers that more than once in history the majority opposed the death penalty – after Dzmitry Kanavalau and Uladzislau Kavaliou’s trial for the act of terrorism in the Minsk metro, “One would think, many people were dead, even more injured. But we saw that people didn’t believe this trial. I think, the argument that suggested a possibility of the miscarriage of justice worked.”


Uladzislau Kavaliou and Dzmitry Kanavalau (Image: news.tut.by)

Judicial error is the most rational argument against the death penalty. “It’s always a good argument because it’s tangible, one can touch it, unlike the religious ‘you shall not murder’, for instance,” – the human rights activist says.

Belarusian judiciary system is not able to eliminate the possibility of punishing the innocent, and a person executed cannot be brought back. The case of the “Vitsebsk serial killer” Gennady Mikhasevich is a classic example of how grave the consequences of a judicial error can be.

Gennady Mikhasevich was a Soviet serial killer, in 1971-1985 he killed 33 women in Vitsebsk oblast (he confessed to 43 murders, but not all of them were proved in the court of law). He was shot in the January of 1988.

But before Mikhasevich was caught 14 innocent people were condemned for his crimes. One of them – Mikalai Tserenia – was shot, another one – Uladzimir Halauliou – went blind in his prison cell, yet another one – Aleh Adamau – tried to kill himself in prison. The cases were fabricated, the accused talked about beatings and threats, but they still were sentenced and had to serve time, some of them – up to 10-12 years.

All in all, there were around 200 people guilty of forgery, threatening and pressuring the prisoners, which led to unlawful convictions. Most of them got off with being expelled from the communist party, fired or retired. Only some of the cases made it to court, and of those ones even less resulted in prison terms for the accused.

The recent Mikhail Hladki’s case is another shining example of judicial error. He was sentenced to eight years in a high-security colony for the murder of his brother. At first he was accused of the murder of both his brother and his mother. “And the current practice is that double homicide means capital punishment. The law enforcers didn’t conduct a proper investigation, the results of the examinations were faked,” Andrey Paluda explains.


Mikhail Hladki (image: spring96)

In court Hladki plead guilty, he served five years in a colony, then did a year and seven months more of correctional labor. The real killer Eduard Lykau was arrested on a different charge in 2011. In the course of investigation he admitted to the murder of Hladki’s relatives. In November 2013 he was sentenced to death and shot.

Mikhail Hladki tried to seek redress for the pecuniary and non-pecuniary damages and bring to justice those who were involved in his conviction. But all the courts, the Investigative Committee and the General Prosecutor’s office dismissed his appeal on the grounds that he had plead guilty, which is “enough to decide a criminal case in court.”

“They just say, you know, we’re sorry, but he brought it on himself. He thought he was guilty and so did we. But what about the fact that the investigative agencies have to establish the truth, because there are plenty of people who confess to a minor crime to avoid being locked up for murder?” Andrey Paluda asks.

After his release Mikhail Hladki couldn’t find his path and started drinking. His wife suffered a stroke and subsequently died. “During our latest meeting he cried surprised at how many people support him on the internet, his nephew let him read some of it. He said, “But I don’t need all that money. I just wanted to erect a headstone on the grave of my mother and brother,” the human rights activist remembers.

Hope for a moratorium

This May the European Union and the OSCE once again called on Belarus to honor the right to life of all of its citizens and make the first step towards the abolition of the death penalty – introduce a moratorium on the capital punishment. The statement was issued in view of the shooting of Siarhei Ivanou and the decision of the Supreme Court to uphold the death sentence for Siarhei Khmialeuski.

“Siarhei Ivanou’s case is particularly disturbing considering the fact that his complaint was pending with the UN Human Rights Committee,” the EEAS spokesperson for foreign affairs and security policy Maja Kocijancic noted.


Aliaksandr Hrunou’s prison uniform (image – spring96.org)

Human rights activists remark that this case is not unique. Belarus systematically breaches international agreements it has joined. As member of the Optional Protocol to the International Covenant on Civil and Political Rights the state has to ensure temporary safety to the death convict while his case is being reviewed by the UN Human Rights Committee. Which means he mustn’t be shot. But Belarus ignores this article of the agreement.

Andrey Paluda believes that for Aliaksandr Lukashenka introducing a moratorium on the death penalty is ‘no trouble at all – all he needs is one signature’ and it’s possible he’s trying to exchange that signature for ‘financial benefits’.

“This matter may become one of his trump cards, he doesn’t have many of those. Besides, in our country it’s possible the right to make that decision will be handed to the parliament to relieve [the President] from this responsibility,” the human rights activist adds.

The murderers’ murderers

What we know about how the death penalty is carried out in Belarus comes from the former head of the Pre-trial detention center #1 Aleh Alkayeu, who used to run the “Valadarka” firing squad, and anonymous employees of the center who don’t say much.

The convict never knows the date of his execution so he waits for it every day. He’s under constant pressure, listening to every sound, waiting for the footsteps of those who will come for him.

“It’s something like a delayed drop without a parachute when there’s still faint hope for a haystack,” Alkayeu says, “It’s difficult to determine the stage of madness, but almost everyone experiences frustration and incongruity of effect.”

The firing squad, except for their leader, don’t know the date of the execution either. The head of the firing squad sets the date himself. According to the instruction after the President’s refusal to grant clemency is received the leader has one month to carry out the death sentence. Many factors are taken into account when the decision about the date of the execution is made, such as the weather, the parcel the convict has received, weekends.

“I always gave them the opportunity to finish the food they’d received. The convicts knew that and were extremely happy to get a parcel. It guaranteed them a few days of rest from the agony of waiting for their death,” Alkayeu recalls.

As for the weekends, he explains that it’s not about humanness, but about the danger of being compromised by the other detention center employees. If one keeps calling for the same people during the weekends and ‘tie’ them to the dates the convicts are led out, the firing squad would be figured out sooner or later.”


Aleh Alkayeu (image - openbelarus-pl.ucoz.ru)

When the execution is carried out all of the detention center guards are withdrawn. It’s usually done at night so that the prisoners wouldn’t learn about it and start a riot. All the guards know that if they’re being withdrawn, it means the convicts are being led to the execution.

One by one the prisoners are led through the underground corridor and read out loud the President’s refusal to grant clemency. Then they confirm the convicts’ personal details, blindfold them and lead to the room next door. At the detention center employee’s signal the convict is forced to his knees in front of a special shield – the ‘bulletcatcher’, and then the executor shoots in the back of his head.

“To kill a person who’s done nothing to you personally and to do it without anger, without the fever pitch is an extremely difficult task. During the war a person shoots from a long distance and has no idea whether he’s hit anyone. And he’s being shot at, too. This here is different. That’s why the names of the people in the firing squad were classified and no one, not even close relatives or colleagues, knew what they were doing. Murder is always murder, even if it’s committed in conformity with the law,” Aleh Alkayeu says. During Alkayeu’s tenure as head of the pre-trial detention center his team executed 134 people.

“If you kill a murderer, there won’t be one murderer less, because there’s the firing squad. They keep secrets from their families, lead double lives. You might stand next to them on a metro ride, no one knows for sure,” Andrey Paluda notices.

The human rights activist insists that more than that one person pulling the trigger is involved: there’re those who help to force the convict on his knees, the prosecutor who supports the charge, the judge who imposes the sentence, the doctor who confirms the prisoner’s death, “It’s a whole system, to tell you the truth.”

***

Are you often accused of defending criminals? How do you answer do these accusations?

It’s true. But how could I explain it any other way? Very often those people are no angels, they’ve committed serious crimes. But these crimes were committed by people. By a per-son. A person is never born by a Presidential decree, so it’s not for the Presidential decree to determine when a person should die.


Легализованное убийство

Смертная казнь в Беларуси – это расстрел. Камера смертников находится в самом центре Минска в СИЗО №1, или Володарке, как говорят местные. Ежедневно тысячи белорусов проходят или проезжают мимо этого здания, спеша по своим делам. А где-то в тюремных подвалах по меньшей мере четыре человека сейчас ожидают расстрела.

Сколько осужденных казнили в Беларуси, точно не известно. Информация о смертных казнях в стране засекречена. Узнать, приведен приговор в исполнение или нет, правозащитники могут лишь от родственников расстрелянных, только им выдается свидетельство о смерти. В законе не предусмотрено, сколько времени человек может ждать казни. «Как правило, от трех месяцев до года», – говорит Андрей Полуда, координатор кампании «Правозащитники против смертной казни». Он же называет ориентировочные цифры: за время независимости страны расстреляли «немного больше 400 человек».

В этом году белорусские суды приговорили к смертной казни уже троих и еще несколько уголовных процессов могут завершиться высшей мерой. Правозащитники пытаются следить за такими судебными разбирательствами, но по большей части они проходят в режиме повышенной секретности.

 

После Верховного суда только Бог (и Лукашенко)

После вынесения приговора судом первой инстанции у смертников есть право обжаловать его в Верховном суде. Если же тот оставит приговор в силе, в осужденного к расстрелу остается единственный призрачный шанс на спасение – помилование от имени президента. Призрачный, потому что из более 400 смертников известно только об одном помилованном Александром Лукашенко.

В 1998 году в правозащитный центр «Вясна» через «тюремную почту» попали письма из камеры смертников на Володарке. Одно из них – от Сергея Протираева. В письме были его стихи и подробное изложения обстоятельств уголовного дела на 8 страницах. Протираев утверждал, что дело сфабриковали.

«Людей продолжают расстреливать, чтобы показать народу, какая у нас ведется борьба с преступностью. А что будет дальше, когда подобных мне "статистов" расстреляют? Тогда будут стрелять обычных людей, ведь машина беззакония набирает обороты, и скоро не будет разницы, кого стрелять, как в 1937 году», – писал он.

Через год в «Вясну» пришло еще одно письмо от Сергея Протираева, на этот раз из колонии в городе Глубокое. Хотя официальных подтверждений нет, считается, что он и есть тот единственный помилованный Лукашенко смертник.

Помиловать – не значит отпустить. Помиловать – это пожизненное заключение. Теоретически осужденный на пожизненное может выйти на свободу. Для этого он должен отсидеть 20 лет, после чего специальная комиссия решит, можно ли заменить ему неотбытую часть наказания лишением свободы на срок до 5 лет. Учитывается возраст, здоровье и поведение преступника в тюрьме. Но поскольку первый пожизненный приговор в Беларуси вынесен в 1997 году, то и прецедентов таких нет.

«Что касается личной позиции Лукашенко, то он ее не скрывает: он поддерживает смертную казнь, причем делает это публично в достаточно серьезных заявлениях», – отмечает Андрей Полуда.

В мае 2012 года президент Беларуси в ответ на вопрос о возможном введении моратория на смертную казнь заявил в парламенте страны: «Я никогда на это сам не пойду. Не пойду, потому что я слуга своего народа, я знаю настроения людей. – И добавил: – В других странах, где ввели, говорят: влезли в дерьмо, и теперь не вылезти. Так со всеми, с кем я разговаривал, так зачем мне это надо?»

Мать расстрелянного за взрывы в минском метро Владислава Ковалева считает, что именно мнение Александра Лукашенко стало решающим в деле ее сына. Президент до начала судебного процесса, уже на следующий день после задержания подозреваемых огласил им смертный приговор. Правозащитники отмечали, что доказательства по делу и процедура доказывания вызывали сомнения и у адвокатов, и у общественности, но это не помешало суду приговорить обоих обвиняемых к высшей мере.

На значимость президентского слова указывает и мать Александра Грунова, расстрелянного за жестокое убийство девушки. Верховный суд выявил смягчающие обстоятельства, отменил смертный приговор и отправил дело на повторное рассмотрение в Гомельский областной суд. «Такое случилось впервые в истории нашей кампании и надежда сохранялась до последнего», – вспоминает Андрей Полуда.

Однако после этого Александр Лукашенко на встрече с генпрокурором сказал, что не представляет, как земля может носить такого человека как Грунов. Суд в Гомеле повторно приговорил Александра Грунова к смерти.

 

Наказание для родных

На казни, кроме расстрельной команды, присутствуют только прокурор и врач. Дата и время исполнения приговора держаться в секрете. О том, что человека казнили, семья узнаёт из свидетельства о смерти: в графе «причина смерти» стоит прочерк.

Тело и вещи казненного родственникам не выдают, место захоронения не сообщают. Несколько лет назад правозащитники попытались отстоять право семьи получить личные вещи расстрелянного – государство начало присылать тюремные робы.

Мать Александра Грунова получила по почте тюремную одежду сына, в которой он ждал расстрела в камере смертников. Обувь, шапка, брюки и куртка голубовато-серого цвета. На куртке белой краской выведены неровные буквы ИМН – исключительная мера наказания. Посылка «До востребования» пришла Ольге Груновой раньше, чем уведомление о том, что сына расстреляли.

Женщина начала бороться за право получить тело сына или узнать, где его похоронили. Сначала она обратилась в Гомельский областной суд, после отказа – в Конституционный, после отказа – к президенту, парламенту и правительству; отказали везде. Председатель постоянной комиссии по законодательству Палаты представителей Людмила Михалькова пояснила, что запрет на выдачу тела «преследует цель обеспечения общественного спокойствия и безопасности, охраны общественного порядка, здоровья и нравственности, защиты прав и свобод других лиц».

Вместе с тем Комитет ООН по правам человека после рассмотрения дел против Беларуси касательно смертной казни постановил, что отказ сообщить родным дату расстрела, место захоронения и выдать тело – это «запугивание и наказание семьи путем намеренного удержания ее в состоянии неопределенности и душевных страданий», «равносильные бесчеловечному обращению».

Андрей Полуда объясняет позицию властей по этому вопросу наследием Советского Союза: «Вряд ли кто-то специально думал, как сделать процесс более или менее гуманным. Это тянется со времен НКВД, когда людей расстреливали и закапывали в общих могилах, в тех же Куропатах под Минском. Информацию засекречивали, чтобы не было статистики. А семьи ждали своих родственников десятилетиями, надеясь, что те вернуться, ведь им дали 15 лет без права переписки».

Он подчеркивает, что выступает против смягчения процедуры, только за полную ее отмену: «Смертная казнь не может быть гуманной».

 

Прикрыться обществом

В вопросе отмены высшей меры наказания белорусская власть зачастую апеллирует к результатам референдума 20-летней давности. В 1996 году против отмены смертной казни высказались 80,44% проголосовавших, за – 17,93%.

«Однако никто не говорит, что, во-первых, целое новое поколение выросло с тех пор, а старое умерло, во-вторых, были абсолютно иные условия жизни – лихие 90-е, при этом Уголовный кодекс предусматривал максимальный срок наказания 15 лет; сегодня же альтернатив гораздо больше», – парирует Андрей Полуда.

Он подчеркивает, что референдум носил рекомендательный характер: «Государство у нас по многим вопросам не советуется. Трехкратную девальвацию сделали – кто спрашивал? Закон о тунеядстве ввели – кто спрашивал? А вот здесь им якобы нужно посоветоваться. Выглядит как-то не очень красиво».

Правозащитник отмечает, что сегодня тенденции таковы: люди, безоговорочно поддерживающие смертную казнь, – в меньшинстве; если учитывать тех, кто за высшую меру с оговорками по принципу «вина доказана на 100%», то сторонников высшей меры все же больше.

Председатель Белорусского Хельсинкского комитета Олег Гулак, комментируя результаты исследования 2013 года, отметил, что против расстрела выступают более социализированные люди, не приемлющие взяток, покупки краденого, проезда «зайцем», необоснованных субсидий.

Андрей Полуда вспоминает, что один раз в истории большинство выступало против смертной казни – после суда над Дмитрием Коноваловым и Владиславом Ковалевым по делу о теракте в минском метро: «Казалось бы, много погибших, еще больше раненых. Но мы увидели, что люди не доверяли этому суду. Думаю, сработал аргумент судебной ошибки».

Судебная ошибка – самый рациональный довод против смертной казни. «Это всегда хороший аргумент, потому что он материальный, его можно пощупать, в отличие от религиозного “не убий”, например», – уверен правозащитник.

Белорусская судебная система не способна исключить возможность наказания невиновного, а казненного человека уже не вернуть. Дело «витебского маньяка» Михасевича – классический пример того, насколько тяжкими могут быть последствия судебных ошибок.

Геннадий Михасевич – советский серийный убийца, в 1971-1985 годах убил 33 женщины в Витебской области (сам он признался в совершении 43 убийств, но не все были доказаны в суде). В январе 1988-го его расстреляли.

Но пока Михасевича поймали, за его преступления успели осудить 14 невиновных человек. Одного из них – Николая Тереню – расстреляли, второй – Владимир Горелов – полностью ослеп в камере, третий – Олег Адамов – попытался наложить на себя руки в тюрьме. Дела были фальсифицированы, подсудимые заявляли об избиениях и угрозах, но все равно получили и отсидели сроки – некоторые по 10-12 лет.

Правоохранителей, виновных в подлогах, угрозах и давлении, приведшим к незаконному осуждению, насчиталось около 200 человек. Большинство отделалось исключением из компартии или выговором, увольнением или выходом на пенсию. До суда дошли единичные дела, при этом реальные сроки получили далеко не все.

Другой яркий пример из недавних процессов – дело Михаила Гладкого. Он был приговорен к восьми годам колонии строго режима за убийство брата. Изначально ему инкриминировали убийство брата и матери. «А практика такова, что убийство двоих – это смертная казнь. Правоохранители не проводили должного расследования, экспертизы были подделаны», – рассказывает Андрей Полуда.

В суде Гладкий полностью признал вину, отсидел пять лет в колонии, потом еще год и семь месяцев провел на исправительных работах. Настоящего убийцу – Эдуарда Лыкова – задержали совсем по другому делу в 2011-м. Во время следствия он сознался в убийстве родных Гладкого. В ноябре 2013-го Лыков был приговорен к смертной казни и расстрелян.

Михаил Гладкий пытался добиться возмещения материального и морального вреда, а также привлечь к ответственности тех, кто был причастен к его осуждению. Однако во всех судебных инстанциях, Следственном комитете и Генпрокуратуре Гладкому отказали, ссылаясь на то, что он признал свою вину, и этого «достаточно для разрешения уголовного дела в суде».

«Они просто заявляют: вы знаете, извините, он сам себя оговорил. Он так думал и мы думали. А как же то, что органы следствия и дознания должны установить истину, потому что есть куча людей, которые сами себя оговаривают, чтобы присесть за мелкое преступление, а за убийство, например, не садиться?» - риторически спрашивает Андрей Полуда.

После освобождения Михаил Гладкий не смог найти себя, начал пить, жена пережила инсульт и впоследствии умерла. «Вот, мы встречались последний раз, он плакал, удивлялся, сколько людей поддерживают его в интернете, – племянник дал почитать. “Мне же, – говорит, – эти деньги не нужны. Я хотел памятник поставить матери и брату”», – вспоминает правозащитник.

 

Надежда на мораторий

Евросоюз и ОБСЕ в мае этого года в очередной раз призвали Беларусь соблюдать право на жизнь всех своих граждан и сделать первый шаг к отмене смертной казни – ввести мораторий на высшую меру. Заявления прозвучали в связи с последними расстрелом осужденного Сергея Иванова и решением Верховного суда оставить в силе смертный приговор Сергею Хмелевскому.

«Случай Сергея Иванова вызывает особое беспокойство в свете того факта, что его жалоба находилась на рассмотрении в Комитете ООН по правам человека», – отметила пресс-секретарь Европейской внешнеполитической службы Майя Косьянчич.

Правозащитники отмечают, что это не первый подобный случай. Беларусь систематически нарушает международные соглашения, к которым сама же присоединилась. Как участник Факультативного протокола к Международному пакту о гражданских и политических правах государство должно обеспечить временные меры защиты приговоренному к смертной казни, пока его дело рассматривает Комитет ООН по правам человека. То есть, не расстреливать его. Однако Беларусь игнорирует этот пункт соглашения.

Андрей Полуда считает, что ввести мораторий на сметную казнь для Александра Лукашенко «ничего не стоит – достаточно одной подписи» и вполне возможно, что он попытается обменять эту подпись на «финансовые бонусы».

«Этот вопрос может стать одним из козырей, не так уж много чего есть обменивать-то. Кроме того, у нас могут поручить депутатам это сделать, чтобы снять [с президента] персональную ответственность», – добавляет правозащитник.

 

Убийцы убийц

О том, как исполняют смертную казнь в Беларуси, известно со слов бывшего начальника СИЗО №1 Олега Алкаева, руководившего расстрельной командой Володарки, и скудных рассказов анонимных сотрудников СИЗО.

Смертник никогда не знает даты исполнения приговора, поэтому ждет его каждый день. Он постоянно в максимальном нервном напряжении, прислушивается к каждому звуку, шагам – не идут ли за ним.

«Это что-то вроде затяжного прыжка без парашюта, где есть слабая надежда на стог сена, – рассказывает Алкаев. – Стадию безумия определить сложно, но неадекватность и прострация наблюдаются практически у всех».

Не знает о дате казни и расстрельная команда, кроме ее руководителя, так как он сам назначает эту дату. После того, как получен отказ президента в помиловании, руководитель, согласно инструкции, должен расстрелять осужденного в течение месяца. Дату казни он определяет в зависимости от многих условий: погода, полученная смертником передача, выходные дни.

«Я всегда давал возможность доесть принесенные ему продукты. Осужденные это тоже знали и были неимоверно рады, когда получали передачу. Это гарантировало им несколько дней некоторого расслабления от ожидания смерти», – вспоминает Алкаев.

По поводу выходных он объясняет, что «дело не в гуманизме», а в опасности быть рассекреченным другими сотрудниками СИЗО. Если собирать одних и тех же людей в выходные и «привязывать» их к выводу смертников, рано или поздно расстрельную команду вычислили бы.

Когда исполняют приговор, то всю охрану СИЗО снимают. Делают это обычно ночью, чтобы заключенные не догадались и не устроили побег или бунт. Все охранники знают: если их снимают с постов – значит, приговоренных ведут на расстрел.

Смертников проводят по одному через подземный переход, зачитывают отказ президента в помиловании, уточняют анкетные данные осужденного, завязывают ему глаза и уводят в соседнее помещение. По сигналу двое сотрудников СИЗО ставят приговоренного перед специальным щитом – «пулеуловителем», опускают его на колени, исполнитель стреляет человеку в затылок.

«Убить человека, который лично тебе ничего плохого не сделал, убить без злости, без накала страстей – это сложно. Это на войне человек стреляет с большого расстояния, не знает, попал или не попал. И у него стреляют тоже. Это совсем другое. Поэтому и группа расстрельная была засекречена, поэтому и близкие, родственники, даже коллеги не знали, кто чем занимается. Убийство – всегда убийство, даже если по закону», – рассказывает Олег Алкаев. За время его пребывания на посту начальника СИЗО, подопечные Алкаева казнили 134 человека.

«Если убить убийцу, убийц меньше не станет, ведь есть секретная расстрельная команда. Они скрываются от семьи, живут двойной жизнью. Возможно, вы в метро с ними рядом ездите, никто же этого не знает», – говорит Андрей Полуда.

Правозащитник настаивает, что к процессу причастен не только тот, кто нажимает на курок, но и те, кто помогают ставить смертника на колени, прокурор, поддерживающий обвинение, судья, выносящий приговор, доктор, констатирующий смерть: «Это целая система на самом деле».

***

 Вас часто обвиняют в том, что вы уголовников защищаете? Как вы отвечаете на упреки?

– Да, это так. Это правда. Ну, а что здесь крутить и чего-то по-другому объяснять? Очень часто это не белые и пушистые люди, а люди, которые совершили страшные тяжкие преступления. Тяжкие преступления совершили лю-ди, че-ло-век. Человек рождается не по декрету или указу президента и не по указу или декрету президента он должен умирать.